Инструменты пользователя

Инструменты сайта


боль_и_ярость

Различия

Здесь показаны различия между двумя версиями данной страницы.

Ссылка на это сравнение

боль_и_ярость [2016/12/08 11:06] (текущий)
imwerden создано
Строка 1: Строка 1:
 +==== Боль и ярость. Александр Нежный. Там, где престол сатаны. — М.: Время, 2010 ==== 
 +В конце декабря попалось на глаза в немецкой прессе очередное сообщение о скандале,​ сотрясающем католический мир. Мюнхенская епархия поручила независимой адвокатской конторе проверить,​ как за последние шестьдесят лет церковное начальство реагировало на сексуальные домогательства и насилия со стороны священников. И выяснилось:​ сокрытие преступлений превратилось в систему,​ что бросало тень и на папу Бенедикта XVI, возглавлявшего эту епархию в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов.\\ 
 +Это сообщение заставило задуматься о противоречии между религиозным чувством обычного прихожанина,​ искренне несущего свое пастырское служение рядового священника,​ и практикой иерархии,​ отягощенной политическим маневрированием,​ компромиссами с властью,​ добыванием денег и многими другими грехами,​ свойственными церквям как человеческим установлениям.\\ 
 +Роман Александра Нежного “Там, где престол сатаны” и об этом, но не только об этом. Перед нами панорама российской жизни, разворачивающаяся едва ли не на протяжении столетия и отражающая драму церкви в условиях антирелигиозного тоталитарного режима. В центре повествования — семья священнослужителей из провинциального среднерусского городка:​ Иоанн Боголюбов,​ три его сына, их жены, дети, внуки. Революция раскалывает семью. Один из сыновей отца Иоанна становится энкавэдешным гонителем и управителем церкви,​ другой примыкает к ее обновленческому течению,​ а третий не идет на компромисс с властью,​ оказавшись одним из хранителей тайного завещания патриарха Тихона. Внук этого убитого священника-страстотерпца,​ врач московской “Скорой помощи” Сергей Павлович Боголюбов пытается обрести веру и понять смысл собственной жизни, постепенно втягиваясь в поиски завещания,​ понимая,​ какую взрывчатую силу таит в себе этот документ.\\ 
 +Роман написан с немалой творческой свободой,​ с использованием разных литературных приемов,​ переплетающихся потоков сознания,​ не порождающих,​ однако,​ ощущения игры. В нем — мистические видения,​ сны, и вместе с тем, — сцены московского быта восьмидесятых годов, в нем религиозная исповедь и булгаковская сатира,​ наконец — манновский театр, заставляющий вспомнить книгу о библейском Иосифе. Роман Нежного полифоничен,​ звучит разными голосами — то страстного молитвенника,​ размышляющего об истоках христианства и видящего церковь изнутри,​ то политического публициста,​ то ироничного интеллектуала. И все это завязано в узел сюжета,​ полного трагизма и страсти.\\ 
 +Мог ли появиться этот роман на свет лет двадцать назад, когда автор — уже достаточно известный писатель — активно работал в литературе?​ Думаю, что нет, и не только в силу цензурных ограничений. Ему предшествовала публицистическая книга о патриархе Тихоне “Допрос патриарха” — результат работы в только что отомкнутых тогда архивах,​ книга, отразившая драматизм существования православной церкви в условиях большевистского режима,​ и вот теперь написан роман, показывающий эту драму художественными средствами.\\ 
 +Казалось бы, что каждому читателю,​ озабоченному судьбами православия,​ суждено отозваться на тот очищающий порыв, которыми продиктовано это объемное произведение. Но нет, мелькнула рецензия в “Литературной газете”,​ упрекающая автора в публицистичности,​ в придуманности интриги,​ в передержках национальных,​ словно бы не замечающая ни боли, ни искренности,​ ни глубины повествования.\\ 
 +Зачем автор придумал тайное завещание Тихона,​ когда существуют открытые документы на эту тему, со странной наивностью вопрошает рецензент Андрей Воронцов*,​ будто бы не ведающий,​ что придуманное,​ примысленное вполне допустимо в художественном произведении. Или же, ссылаясь на свой опыт работы фельдшером на “скорой помощи”,​ Воронцов упрекает автора романа в неточностях при описании работы главного героя — не может врач везти человека с почечной коликой в больницу,​ не обезболив его. Может — не может, вопрос скорее для медицинского журнала,​ чем для литературной рецензии. И, конечно же, упрек в нелюбви к своему народу,​ своей стране,​ подкрепленный цитатой,​ несущей в себе некий физиологизм при описании запахов переполненной электрички.\\ 
 +Откуда такое неприятие романа,​ рождающее за отсутствием серьезного его анализа выискивание всевозможных мелочей?​ Откуда этот странный ущербный взгляд на художественное произведение,​ эти упреки в публицистичности,​ сопровождаемые назидательными поучениями:​ не стоит, мол, публицисту браться за прозу. Можно спорить с автором,​ можно не принимать его позиции,​ но уж серьезного разговора роман заслуживает. Нельзя не видеть его историзма,​ не заметить той любви к отечеству,​ которая рождает отнюдь не злобность,​ как утверждает Воронцов,​ а ветхозаветную ярость. “Ветхозаветная ярость бушует во мне, — пишет Александр Нежный,​ — пригибая тощенькую евангельскую любовь”.\\ 
 +Речь здесь идет не только о судьбе церкви,​ но и о судьбах России. “Лей, дождь, пока есть силы, — кричит Сергей Боголюбов,​ глядя, как с новой силой хлещет по асфальту ливень,​ — лей, пока вся проказа не сойдет с земли, пока волнами нового потопа не покроется Россия,​ чтобы очиститься в них от семи десятилетий позора,​ рабства и насилия,​ чтобы пережить чудо нового рождения и появиться на свет безгрешной аки младенец,​ чистой и радующейся своему Господу”.\\ 
 +Роман пропитан библейскими,​ евангельскими аллюзиями,​ ощущением церкви как живого тела, которому свойственны и греховность,​ и страдания,​ на котором лежит тяжкий груз жестокого прошлого и полного компромиссов и угождения власти настоящего. Преодоление этого груза толкает героя романа к истокам христианства,​ к укреплению непосредственной связи с Богом. Такое стремление к истокам,​ к вере поверх барьеров,​ установленных конфессиональным корпоративным сообществом,​ было свойственно многим религиозным мыслителям,​ иногда порождавшим религиозные протестные движения. Этот протестный очистительный взлет был свойствен и Толстому,​ и Владимиру Соловьеву,​ и Лютеру. Он заметен в истории других конфессий — в иудаизме,​ исламе,​ где проявляется устремление назад, к Торе, к Корану,​ вопреки всем последующим напластованиям религиозных толкований,​ к непосредственной связи с Богом, рождающей мистическое мироощущение.\\ 
 +Правда,​ пройдя через этот взлет, протестные движения нередко обретают черты новой церкви,​ корпоративной структуры со своей апологетикой,​ своей жесткой идеологией,​ и тогда Кальвин сжигает Сервета,​ а поздний Лютер призывает к разрушению синагог. У каждой активно реализующей себя конфессии есть свой счет исторических грехов. У католиков это конкордат Ватикана с Гитлером,​ у немецких лютеран — создание церкви немецких христиан,​ руководители которой вскидывали руку в нацистском приветствии. Но и те и другие принесли публичное покаяние в этом союзе с дьяволом. Русская же православная церковь не покаялась в своем сотрудничестве с коммунистической властью,​ в своем преклонении перед сталинизмом. Конечно,​ устоять перед нажимом тоталитарного режима было трудно,​ входить в его разверстую пасть страшно,​ человек слаб, не у каждого достанет духу пойти на смерть,​ на пытки ради высокой идеи, разум всегда найдет оправдание компромиссу. Ну, так теперь-то признай свою слабость,​ покайся и воздай почет тем мученикам,​ которые устояли и оплатили свои убеждения ценой собственной жизни. В романе этот выбор показан с мучительной правдивостью,​ и образ дьявола,​ ставящего человека перед таким выбором,​ многолик. Среди его ипостасей — младший из братьев Боголюбовых,​ ставший энкавэдэшным генералом,​ пытающий брата, назначающий и снимающий епископов. Реализм эпизодов,​ где участвует генерал,​ страшен,​ будь то пьянка у назначенного им митрополита или допрос Петра Боголюбова. Можно было бы приписать автору некоторое сгущение красок,​ некий инфернальный натурализм в расстрельных и допросных пытошных сценах,​ если бы не понимание того, что за ними стоят архивные документы,​ с которыми автор работал в пору подготовки документальной книги “Допрос патриарха”.\\ 
 +Читая все это, снова и снова задаешься вопросом,​ мучающим и автора романа:​ “Почему именно России выпало столь великое страдание?​”.\\ 
 +Помню, как в те же восьмидесятые годы, когда ищет и обретает свою веру Сергей Павлович Боголюбов,​ меня пронзил этот вопрос в ярославской глухомани на берегу Обноры,​ среди руин старинного монастыря,​ основанного при Грозном и названного в честь преподобного Геннадия Любимоградского. Богомольная старуха рассказала,​ что преподобного,​ пытавшегося здесь обосноваться,​ местные крестьяне изгнали,​ а он, как гласит молва, пожелал им на веки вечные “быть ни бедными,​ ни богатыми,​ ни сытыми,​ ни голодными”.\\ 
 +Как накладывалось это заклятье на окружавшие меня поля, засеянные чахлыми хлебами,​ на заболачиваемые луга, на смирных пожилых крестьян,​ обитавших в вымирающих деревнях,​ наконец,​ на пустые тогда прилавки городов — “ни бедными,​ ни богатыми,​ ни сытыми,​ ни голодными”.\\ 
 +“Эли, Эли! Лама савхвани! Боже мой, Боже мой! Для чего ты меня оставил?​” — вопрошал Иисус на кресте.\\ 
 +Чем провинились мы перед судьбой или иными высшими силами,​ что запустели наши земли и так трагично и туманно наше будущее?​\\ 
 +И снова романист спрашивает:​ “Почему именно России выпало столь великое страдание?​”. И отвечает,​ плывя в потоке исторического сознания:​\\ 
 +“Возможные,​ но не окончательные ответы:​ бездарность последнего царствования,​ давняя немощь Церкви,​ слабость удерживающих в человеке зверя нравственных начал, успевшие едва проклюнуться на каменистой почве ростки христианства,​ заморозки,​ прибившие искреннее религиозное чувство,​ явное предпочтение внешней византийской пышности непоказной глубине подлинной веры, лютейший грех самопревозношения. Бескрайние равнины,​ открывшие путь Батыевым ордам с востока и танкам Гудериана с запада. Между ними тевтоны,​ поляки,​ шведы, французы,​ двунадесять языков,​ пожар, Владимирка,​ железный прут, разорившийся на делах милосердия Федор Петрович,​ одна сестра убита и сожжена,​ другая живой брошена в шахту, дабы два года спустя обрести вечный покой рядом с Гефсиманией,​ на Масличной горе, страна-погост,​ на котором тоскливо пляшет пьяный народ.\\ 
 +Судьба”.\\ 
 +В этих скорбных аллюзиях,​ в страстном захлебе,​ когда “строчки… нахлынут горлом и убьют”,​ — все те же ветхозаветные боль и ярость. Принять их и разделить — значит сделать шаг на пути к очищению жизни, которое,​ Бог весть, когда-нибудь у нас будет.
боль_и_ярость.txt · Последние изменения: 2016/12/08 11:06 — imwerden